Дневник войны, глава 290. «Свет, вода, отопление? В наличии только «Добрый вечер»

Смотрю на себя в зеркало при свете фонарика и пытаюсь найти там ту себя, которая когда-то переживала из-за морщинок или плохого кофе. Свет погас еще в три часа ночи, вместе с ним ушло и тепло, а за окном – честные минус двадцать.

Квартира медленно превращается в склеп, но я уже не пугаюсь. Я просто надеваю второй слой термобелья и иду на кухню, как на боевой пост.

Зато я теперь уверена: если завтра случится апокалипсис, выживут только украинцы. Потому что, Господи, чего мы только не видели? Голод, холод, обстрелы, бесконечные графики, тотальные блэкауты, межконтинентальные ракеты, затопление. Нас закаляли так, будто готовили к десанту на другую планету, где нет атмосферы и надежды, а есть только ты и твое умение сварить кашу на свечке.

Подруга шутит, что мы сейчас, как те пациенты в странной больнице. Диагноз меняется каждое утро: то «острая световая недостаточность», то «хроническое ожидание весны», то «синдром фантомных тревог».

А выпиской даже не пахнет. Врачи разводят руками, консилиумы в чатах спорят о группах отключений, а ты сидишь в этом коридоре времени и понимаешь: за тебя никто этот день не проживет.

Надо жить. Не просто «существовать», не «терпеть», а именно жить.

Встала. Надела на себя все, что нашла шерстяное. Замотала шарф так, чтобы остались только глаза. И пошла проживать этот «прекрасный» день. Прекрасный не потому, что все хорошо, а потому, что он – твой. Потому что ты его не отдала, не променяла на страх, не слила в бесконечное нытье.

Мы проходим это лечение без анестезии. Но, черт возьми, находим в себе силы жить дальше.

Мы уже пережили два месяца этой зимы. Хотя «пережили» – слишком плоское слово. Мы их перетерпели, передышали, переплавили в какой-то новый вид экзистенциального опыта.

Жизнь сейчас напоминает тот самый диалог из чатов, ставший нашим национальным паролем:

– Добрый вечер! Ну как вы? Свет, вода, отопление – что-то из этого есть?

– Из этого в наличии только «Добрый вечер»!

Они думают, что мы сели и плачем? Ага, разбежались. Натягиваю на себя три пары носков, и чешу на Русановскую набережную.

Стою такая вся невыспавшаяся «женщина-капуста», вокруг такие же замотанные экземпляры, и тут кто-то как затянет: «Ти признайся мені-і-і...».

И все. Весь берег подхватывает эту «Червону руту» так, что в радиусе пяти километров у голубей сердечный приступ, а у нас – наконец-то тепло где-то под ребрами. Поем так, будто от этой «руты» сейчас трансформатор на левом берегу сам собой отремонтируется.

А потом – айда на берег Днепра, на диджейский сет! На улице мороз такой, что сопли на лету кристаллизуются, а народ танцует. Диджей в лыжной маске крутит треки, колонки хрипят от холода, а мы дрыгаемся под этот бит, будто нам по восемнадцать и у нас впереди целая вечность.

«Я стрибаю під біток, не з вікна – і це вже ок!» 

Мы – безнадежные. Нам хоть лед в унитазе, хоть небо в шахедах, а нам дай спеть, потанцевать и сказать этому холоду: «Слышь, ты, сучий пес, ты кого напугать вздумал?»

Если без шуток, то, конечно, есть и то, физически больно слышать украинцу, чей январь прошел в Украине. Это как солью по свежей ране – вроде и минерал полезный, а орать хочется.

Недавно только с подругой за чашкой кофе возле генератора составляли целый список фраз, которые лучше оставить при себе, если вы не хотите увидеть в наших глазах холодную ярость человека, пережившего все прелести «перемирья»: «Держитесь!», «Ничего, скоро весна!», «А чего вы не купите Экофло?», «Надо просто подождать».

И мои любимые вопросы-тригеры: «Что на лето планируете?» и «А выезжать не думаете?»

Планировать лето в феврале 2026-го – все равно, что планировать колонизацию Марса. Наш горизонт планирования сузился до «успеть зарядить телефон, пока дали свет на полтора часа за сутки».

Нынешнее коллективное настроение украинцев в одном предложении звучать так: «Пожалуйста, не беспокойте нас до конца февраля, мы заняты – мы греемся».

Сейчас не время для великих свершений или светских бесед. Сейчас время великого зимнего сбережения: сил, тепла и остатков дофамина.