«Почти все из гомельской родни умерли молодыми, до 45 лет. И все от онкологии»

«Йод в молоке разводили, йодные сеточки на спине рисовали»

— Моя сестра родилась как раз в 1986-м, в марте, — говорит минчанка Юля (имена всех собеседников изменены — С.). — А я тогда была в 1 классе. Не помню конкретно тот день, но на майские праздники в школе были какие-то мероприятия с построением на улице.

Еще мы сажали огородик на пришкольном участке — у начальных классов были свои небольшие грядки с морковкой, или свеклой, или укропом. То есть, никто не говорил нам меньше быть на открытом воздухе, скорее, наоборот. Сестре в этом повезло: ее «гуляли» в ГДРовской коляске, плотной, с пологом.

Гораздо позже, когда правду о Чернобыле стали открывать и начали проводить углубленные медосмотры не только детей из пострадавших районов страны, но вообще всех — оказалось, что у младшей все нормально, а у меня увеличена щитовидка. И L-тироксин, маленькие белые сладковатые таблетки (их выдавали бесплатно, кажется), надолго стал моим постоянным другом.

В тот год мы впервые не поехали летом к родне в Гомель. Родители постарались вывезти нас к морю, хотя с зарплаты советского технолога и почтальона это было сделать непросто. Йод в молоке разводили, йодные сеточки на спине рисовали… Ходили слухи, что радиацию хорошо выводит красное вино, и взрослые пили его буквально кружками.

А еще через год или два мы все-таки приехали в Гомель, к бабушке Оле — двоюродной тетке отца. Она рассказывала на домашних посиделках, что ее младший сын, дядя Миша, помогал ликвидаторам — он тогда в армии служил водителем-механиком, а дочку Любу, которая была на сносях, она никуда не пустила, отправила к родне в другом конце страны. Но все равно, когда та родила, малышка была очень болезненной, и ее потом по программе «Дети Чернобыля» отправляли на оздоровление в Германию.

Почти все из нашей гомельской родни умерли молодыми, до 45 лет. И все от онкологии: у дяди Миши нашли рак желудка, у тети Любы — рак груди. У ее мужа были образования в легких. И мне сложно не увязывать это с Чернобыльской аварией.

Дольше всех — до 87 лет — прожила бабушка Оля, хотя она нещадно «запивала» потерю детей и дымила, как паровоз. А та моя далекая сестра, которую оздоравливали за границей, в итоге уехала учиться в Германию, там вышла замуж и осталась, мы давно не общаемся.

«Анекдоты про «ежика из Чернобыля» все вместе травили»

Бывший минчанин Антон вспоминает, как в начале 1990-х он с родителями переехал в столичный микрорайон Сухарево:

— Это было Сухарево-1, и в нашем доме — длинном, на 14 подъездов — жило очень много переселенцев из деревень, отселенных после аварии на Чернобыльской АЭС.

Но спустя несколько лет большинство вынужденных переселенцев начали возвращаться в родные места, потому что просто не приживались в Минске. А из тех, кто решил не возвращаться — многие, к сожалению, спивались.

Похожую историю рассказал Алексей, детство которого прошло в столичном микрорайоне Малиновка.

— Родителям потом дали квартиру в другом районе, но в Малиновку мы все равно очень часто ездили, к бабушке и дедушке. Где-то после 1990-го, помню, заехало сразу много людей в новый дом рядом с бабушкиным — это «чернобыльцам» выделили часть квартир.

И возле одного подъезда я все время видел на лавочке очень старую и очень грустную бабушку. Мне было ее жалко, как-то подошел угостить конфетой. А моя мама решила, что я навязываюсь, пришла меня обратно на площадку отправлять, да и разговорилась с той женщиной.

Она была из-под Брагина, ее забрали с собой внуки. Всю жизнь прожила в частном доме, со своим огородом, курочками, садом. И ей было плохо в большом городе, душно, неуютно. Все вспоминала, как сирень цвела, какие у них там яблоки росли — «деточка, я бы тебя угостила самыми сладкими яблоками».

Кажется, буквально каждый день она выходила, садилась на эту лавочку, и плакала, плакала.

Через год или два ее не стало. Мама говорила, что слышала по соседям злые шепотки, что «дождались чернобыльцы, комната освободилась». Видимо, кого-то крепко зависть душила. Вообще взрослые нередко обсуждали чернобыльские льготы, хотя я лично никогда не видел, чтобы кто-то из пострадавших себе «выбивал» их.

Дети как-то проще ко всему этому относились: у нас в школе были «чернобыльцы», которых летом возили за границу — ну и что? Анекдоты про «ежика из Чернобыля» потом все вмести травили.

«Бабуля і прабабця наадрэз адмовіліся кудысьці з’язджаць»

— Мая бабуля, маміна мама, з вёскі ў Чачэрскім раёне, — прыгадвае мінчанка Кася. — Раён гэты лічыўся адным з найбольш пацярпелых у Беларусі, але менавіта тую вёску прымусова не адсялялі. Хоць «права на адсяленне» ў сувязі з радыяцыйным забруджваннем было. Але бабуля і прабабця наадрэз адмовіліся кудысьці з’язджаць, «ляжаць хочам побач з роднымі, у сваёй зямлі».

Мама з бацькам ўжо на той час пабраліся шлюбам, жылі ў Мінску, тут нарадзіліся мы з братам. На Гомельшчыну амаль не ездзілі, бо другая мая бабуля жыла пад Мінскам, тут і дача, і агароды вялі. Апошні раз я бачыла бабулю з Гомельшчыны акурат у 1986-м — пасля аварыі, недзе ў жніўні ці верасні.

Мы хадзілі ў лес разам, было багата баравікоў — іх, як і ягады, забаранялі збіраць, але вясковыя звычкі перасільвалі. І ўжо як з’язджалі, тата з працоўнай камандзіроўкі вырваўся нас забіраць — мама хацела ўвапхнуць у кабіну кошык з грыбамі, а бацька яго выкінуў: «Не трэба нам тая радыяцыя». МАЗ паехаў па рассыпаных грыбах.

Бабуля плакала… Больш я яе не бачыла. У той жа год і яна, і прабабка памерлі.

Маміны стрыечныя сёстры ўпотай ад яе прадалі хату — пакупнік вывез бярвенні, ніякая радыяцыя яго не спыніла. Мая мама даведалася толькі праз год. На жаль, ад бабулі нічога не засталося — ніводнай рэчы, ані фота, ані вышытага рушніка. Я тады не разумела, чаму мама ў такой скрусе праз рэчы — а потым дайшло, што не праз рэчы, а праз памяць.

Некалькі год таму Кася ўжо са сваімі дзецьмі і з мужам пабывала на месцы, дзе стаяла бабуліна хата. З усяго падворка захаваліся толькі дзве яблынькі:

— Прычым вакол іх трава па пояс, а побач ужо досыць высокія хвойкі. Прырода паступова «з’ядае», забірае сабе гэты край вёскі, хоць яшчэ ў некаторых дамах захавалася жыццё — ёсць пяць-сем сталых жыхароў, у некалькі хат прыязджаюць спадчыннікі, проста на могілкі да родных і на ўспамін, ніякай гаспадаркі не вядуць.

А спусцелыя дамы раздзіраюць зборшчыкі металалому. Нават клямкі выдзіраюць. На многіх ужо разрабаваных, абадраных хатах паваленыя дрэвы. Уражанні ад гэтага відовішча змрочныя.

Я памятала з дзяцінства, што побач была рэчка, досыць шырокая, з крутымі берагамі, а вакол яе сенажаці. Паспрабавалі яе адшукаць — дзе там, застаўся маленькі ручай, да якога не дайсці праз бясконцую сцяну крапівы.

«Лужи покрывались желтой каймой — говорили, что это «радиация осела»

Пенсионерка Галина Степановна из небольшого райцентра на Минщине говорит, что ее близких напрямую авария на ЧАЭС не затронула:

— Мой хороший друг, он работал в центре гигиены и эпидемиологии, отправился (ну как отправился: командировали) на помощь в первые же дни, потом у него был статус ликвидатора. Но всякие доплаты и санаторное лечение ему не помогли, и до льготной пенсии не дожил. Умер он совсем молодым, как и муж моей знакомой, тоже ликвидатор, опытный инженер.

В нашем городе не было никакой паники в первые дни — потому что не было и информации. Потом стали говорить те, кто ловил зарубежные радиостанции: мол, в Польше выявлена радиоактивная пыль, а у нас нет — как так?

После дождя лужи покрывались желтой каймой — сначала успокаивали, что просто пыльца, но люди говорили, что это «радиация осела».А еще позже приехали специалисты с дозиметрами.

На рынке довольно строго проверяли урожай и особенно лесные ягоды. Тоже с дозиметрами ходили контролеры, бывали случаи, что некоторых «отправляли» с рядов.

А потом все как-то тише и тише стали говорить о Чернобыле, разве что к годовщине аварии. И еще споры о том, как скоро «очистятся» земли, конечно. Одни уверяли, что спустя четверть века уже можно и нужно осваивать бывшие чернобыльские территории, другие напоминали опыт японцев, которые советовали сто лет вообще не трогать ничего, создать заповедники.

Где-то в начале девяностых к нам в район и непосредственно в город стали приезжать переселенцы. У нас их не то что жалели, но сочувствовали, особенно кто сам из деревни и понимал, что такое — бросить родительскую хату, все нажитое, всю память.

Помню как минимум шесть семей, которым дали квартиры в разных районах. Один дядька оказался опытным агрономом, его сразу с руками оторвали, зазвали на работу в местное хозяйство. Еще одна женщина, из Брагина, была очень талантливая певунья и вышивальщица — она сразу в доме культуры нашла себя в творческих студиях. И вот она рассказывала, как их вывозили.

Вначале, в точности как и нам, никто ничего не говорил, потом успокаивали, что «просто авария, не надо создавать паники». Потом приезжали с дозиметрами и с пожарными машинами отмывать дома, а когда не получилось — стали вывозить людей.

Машин не было, животину взять не позволяли, практически все вещи оставили — думали, это ненадолго, вернутся еще. Но из поколения, кто помладше, семьи с детьми, почти никто не вернулся.